Пятый бранденбургский концерт Баха, live c вечера барочной музыки. Играем тут не на барочных инструментах, и в 440', ну и что же. (Я в качестве violino principale).

Bach Brandenburg Concerto BWV 1050 N5, I Allegro by mitya88
Bach Brandenburg Concerto BWV 1050 N5, II Affettuoso by mitya88
Bach Brandenburg Concerto BWV 1050 N5, III Allegro by mitya88

Я, конечно, вроде как, перестал появляться здесь, но где-то же я должен написать о том, какой у меня выходит удивительный месяц. До-мажорный квинтет Шуберта на альте (тот самый, мой любимый!), "Магнификат" Баха на барочной скрипке, пара кантат Баха с Тоном Коопманом на барочном альте, соло в Пятом Бранденбургском на обычной скрипке. А впрочем на скрипке ещё очень много всего, вроде "Кармен-фантазии" и всякого такого, да только это уже не так приятно и удивительно.

Я бегу домой, проглатываю шаги и ступеньки. Я очень тороплюсь, потому что дома ждет "Der Zauberberg". Я погружаюсь в книгу как неумелый прыгун в воду, оставляя вокруг брызги, слишком много брызг. И читаю её тоже совершенно неправильно, торопливо. Слишком много суеты в моем чтении, как и в моём шаге. Постоянно приходится осаживать себя, возвращаться назад, но помогает всё равно не очень. Зато я знаю, что как только дочитаю до конца, сразу начну опять сначала. И это прекрасно.

Так как я в этом семестре уже трижды успешно варил макароны, а также минимум по разу чечевицу и картофель, считаю себя в праве порассуждать о приготовлении пищи. Я, наконец, понял, почему все вокруг так носятся с этим занятием, столько уделяют ему внимания. Наверняка это уже давно все знали до и без меня, однако какое мне дело до чужих открытий? Итак, я уяснил, что приготовление пищи есть собственно простейшее выражение вечного творческого стремления, заключенного в человеке. Удовлетворение желания сотворить что-то, привнести что-то в этот мир. По счастливому совпадению, процесс этот не только намного проще разведения орхидей или игры на кларнете, но ещё и даёт результат, который, без сомнения, следует признать реальным и даже полезным.

Есть, однако, ещё одна сфера, в которой это самое "сотворение" столь же естественно и просто, а результат столь же, а может быть и более, реален. Это рождение детей. И вот тут-то мы и подходим к главному парадоксу. Почти всегда, когда нас угощают едой, мы слышим от приготовившего её, что именно сегодня тесто не пропеклось, мясо не размягчилось, соус не загустился, и т.п. Зачастую, чем совершеннее блюдо, тем больше подобных странных извинений нам достаётся. И однако же никогда я не был свидетелем того, чтобы мать, представляя своего сына, просила бы прощение за его чересчур горбатый нос, приросшие мочки ушей или слишком густые брови.

О, сколь удивителен этот мир!

( Read more... )

А сегодня с каникул приехал мой сосед китац, мой чавкающий друг, немой свидетель и соучастник моих вечеров, да и просто мифический персонаж. Мы делим комнату уже полгода, и за этот срок едва ли проговорили в общей сложности полчаса, а его действие на мою жизнь происходит в основном на фронте запахов: когда он, например, варит в комнате рис или свиные копыта. Хотя нет, пожалуй, его роль намного глобальнее. Я теперь только понял, что он мой проводник из мира рильке-малеровского в мир осязаемый, в мир ботинок, яблок и тараканов. Казалось бы пустяки: ну повесил своё полотенце, бросил у входа миниатюрные кроссовочки, положил на стол шоколадку - а внутри у меня что-то переменилось, а значит и я переменился. Я заново прочувстовал своё существование. Я больше не один, я равноправный участник действительности! Сейчас он сидит за моей спиной, эдакий расплывчато-акварельный Вергилий, раскладывает себе пасьянсы, и не подозревает ни о своей миссии, ни о том даже, что Малер спрятан в наушники тоже из-за него.

У меня только что закончились чернила в ручке, а значит пришло время написать и сюда.

Две недели я уже в Майнце. За это время я прочёл "Каренину", нежно полюбил тисовое дерево из ботанического сада и один раз совершенно случайно и чудесно поучаствовал в католическом крестном ходе, попел под дождём псалмы. Теперь я читаю "Дар" и страшно счастлив. Мало кого интересуют, наверное, чужие системы координат, но я рад, что у меня внутри начинает выстраиваться что-то иерархическоподобное: ну, скажем, что "Карамазовы" сильнее "Карененой", а "Каренина" сильнее "Отцов и детей". Так вот "Дар" - это какая-то совершенно другая плоскость, это всё как-будто внутри меня происходит, (опять все эти стёклышки цветные вращаются), а язык так же ясно и однозначно воздействует на организм как это яблоко или этот хлеб (оба с определённым артиклем). Только в тысячу раз сильнее. Удивительные ощущения. (Писать самому теперь хочется нарочито неряшливо - только бы не возникло и намёка на какое-то кощунственное подражание - вот и слова в предложения теперь складываются совестливо).

Ещё я учу Рильке наизусть. С чудовищным трудом в память входит то, что я люблю, кажется, больше всего на свете. Противоречие это горько, все иллюзии относительно моей дружбы с немецким языком рассеиваются, однако удовольствие от оригинала всё равно неимоверное. Подумалось сегодня, что мне нужно было бы учить мертвые языки: с какой проворностью слова попадают в мою память, как счастливо живут они в моём воображении, перекатываются на языке как крупные виноградины (да, мне показалось это сравнение необходимым!), но однако же с какой нестерпимой неохотой выстраиваются они в бытовой моей речи, да ещё и какие примитивные и нелепые их представители! А может и бог с ними со всеми, а просто пора писать немецкие стихи.

В голове моей только Достоевский, поэтому от одной мысли написать что-нибудь сюда становится неловко, и как будто что-то внутри сворачивается, втягивается как улитка в свою скорлупку. Страшно и смешно смотреть на вышедшие из головы слова - они напоминают мне вот эти вот вульгарные карикатуры на Карловом мосту. Ну или на Арбате. Но на Арбате всё вульгарно вокруг, там другая краска.

Однако закончился мой первый год в Германии. Закончился (символично или не очень, понятия не имею, честно говоря) концертом в доме черепахового профессора, немца-биолога, старичка, который говорит по-русски без акцента. У него прекрасный дом, полный черепах и книг с золотыми корешками, в саду резвятся толстые зайцы, абрикосы и яблоки служат им утехой. (Вот зачем-то возжелало слово "утеха" пробраться сюда, будем же толерантны). Черепахи стучались головами об стёкла и на Паганини и на Шумане, стучали не в такт, мешали мне. Но в целом было замечательно.

О Германии я пишу мало, но это не значит, что я о ней не думаю. Я просто Германию совершенно не понимаю. Как среди этих садовых гномиков, сосисочек с пивом, тётушек на велосипедиках вдруг Брамс и Рильке и такое небо. Да, это всё известные темы: бюргеры-филистеры, гессевская араукария и прочее прочее. Но каждый раз поражает, честное слово.

А может быть это так же глупо, как приехать в Россию и начать жаловаться, что она какая-то уж больно небунинская и ненабоковская! Не знаю.

Во французской скрипичной школе движение смычка описывается не "вниз-вверх", а "тяни-толкай". Это в корне меняет внутреннее представление о физике игры. Движение смычка горизонтально и французы подчёркивают это правильными определениями. В других же школах возникает противоречие: к горизонтальному движению прилагают сугубо вертикальные термины. Это одна из причин (по мнению Ши) почему французская школа выделяется среди других уровнем владения звуком, тембральным богатством, вообще всем, что связано с правой рукой. Отсюда же и лучшая в мире французская школа мастеров смычков.

Когда Гингольд (Ши ученица Гингольда) ещё подростком услышал Изаи на концерте в Америке, он понял, что хочет учиться только у него. В 17 лет Гингольд отправился в Брюссель. Он пришёл к Изаи и тот прослушал его, хотя и давно уже не брал новых учеников в свой класс. Однако после урока Изаи согласился взять Гинголда, но с одним условием - все следущие занятия должны проходить на французском языке. Потому что только звучание, мелодика французского языка подходили Изаи для передачи его мыслей и образов.

Всем привет! :)

Сегодня на оркестре играли Четвёртую Брукнера! Именно её я услышал первой из всей его музыки; это тремоло, это соло валторны. А было это... ровно три года назад. И вот сегодня я впервые играл Брукнера сам, да ещё и концейтместерствовал:) Вот ведь как занятно. Конечно, в таком режиме (каждую неделю новое произведение) особо над тонкостями не поработаешь, но всё равно было жутко приятно и живительно.

А вообще, это ужас что такое. Сейчас захотелось послушать квартет Гайдна. Ну, настроение такое, гайдновское, типичное. Нашёл, включил, а оно мне Пятую Брукнера с Фуртвенглером выдаёт. Бред какой-то. Но переключать не стал. Разве такое можно переключить?..

Меж тем, подходит к концу моя вторая неделя в Норвегии. За окном замок короля и много снега.
Вчера пришлось полчаса расчищать поле лопатами, чтобы можно было попинать мяч. Пара неплохих ударов получились, да.

Сегодня прошла предпоследняя и самая удачная пока "Богема". А может быть, просто публика была теплее обычного.

Все мы наполнены музыкой так, что любое обыденное действие - чаепитие, ожидание паса "на голову", надевание брюк - обязательно сопровождается напеванием, насвистыванием мотива болезни Мими или арии про пальто из четвёртого акта. Несколько неточных интервалов, однако все сразу понимают, что это то самое нелепое двухтактовое соло кларнета, и всем смешно, и все смеются.

Ну вот а сегодня я впервые за не побоюсь этого слова месяц покинул пределы города-героя Майнца и отправился прямиком в Висбаден, в столицу соседней земли, между прочим. Ровно 11 минут идёт красненький поезд от главного вокзала Майнца до главного вокзала Висбадена, успевая пересечь Vater-Rhein и сделать по пути ещё две остановки.
Висбаден - это супер-город. Но самое занятное, что у него и дух супер-города. Собственно, я почти ничего не увидел, потому что быстро стемнело и началась метель, а они почему-то не подсвечивают свои главные сооружения, но даже щурясь от летящего в глаза снега и ёжась от дующего внутрь меня ветра, я и то успел понять, что это супер-город. Я ходил, причмокивал и ругался от удовольствия. Так что же будет, когда я приеду туда днём?! Страшно вообразить.

Завтра, наконец, первый оркестровый концерт - "Юпитер" Моцарта и какой-то оркестрово-хоровой Thomas Wells. Уэллс красивый, музыка, в смысле, линия мёртвых малеровских детей слышна явственно, сам дяденька тоже милый; Моцарта играем ужасно.

Сегодня, наконец, дошел до кирхи с шагаловскими витражами. Правда, была закрыта. Но ничего, зато теперь я знаю, что город все-таки красивый. С узкими крутыми улочками, булыжником, плющом на стенах. Всё как положено. В магазине есть партитуры всех симфоний Брукнера, да. Двух издательств даже. В номинации "Главное удивление месяца" побеждает... Игра органистов в церквях. Они безумны тут все, по-моему. Еще автобусы очень резко поворачивают. В 19.48 последний домой, я никогда не успеваю. Холодно. Купил себе квартеты Бетховена с "Gewandhaus-Quartett". Слушаю сейчас. Вот так надо бы уметь играть. Было бы неплохо. Завтра утром мне не даст заниматься сосед Ахмет, а потом Сонатина Равеля и Фрау Такеда с карандашом. Она не выговаривает, конечно, букву "л", и духи какие-то тяжелые для моего разума. Я уйду от неё.
Ну и, знаете ли, все-таки 40 часов оркестра в неделю - это многовато.

Сегодня ехал в метро в жуткой давке и в какой-то момент ощутил сильнейшее желание послушать Гайдна. Странное довольно желание, в общем-то, тем более, что слушаю я его крайне редко. И вот теперь у меня звучит квартетный Гайдн: уникальное сочетание самого, возможно, гармоничного композитора и самого гармоничного музыкального состава - струнного квартета. Как будто бы вам солнца налили в баночку, просто так, знаете ли, без всяких украшательств, без каких-либо псевдопоэтических потуг - ну налили и налили, чего такого-то? И я это солнце теперь вроде вдыхаю, а вроде и пью. (А этот эффект, кстати, я ещё с ранних лет помню, что вот морозный воздух, он непонятно - вдыхается или пьётся, вы не знаете?) Говорят, беременная женщина знает точно чего она хочет съесть, причём это может быть что-то совершенно для неё нетипичное и даже нелюбимое. Вот так и я сейчас жадно набросился на Гайдна, как умирающий от цинги на яблоко.

Несколько сегодняшних иллюстраций к отрывкам из дневников Михаила Пришвина (книга 57 года, найдена давеча на помойке):

"А маслёнок маслёнку рознь: то весь дрызглый, червивый, а то попадётся такой упругий и жирный, что даже из рук выскочит, да ещё и пискнет".



( Ещё две )

Жил-был казак. И у казака был конь. Казак очень любил своего коня.



( Продолжение )

Длинный скучный и очень злой пост о футболе с обилием нецензурной лексики. Читать его не нужно. Но мне нужно было его написать. ( Read more... )

Куда я пропал? Я не пропал. Я болею. Я лежу под одеялом и любуюсь собственными мыслями. Вне одеяла разворачивается своя жизнь. Мне приходится с ней взаимодействовать: протянуть руку и достать носовой платок или фляжку с коньяком. Ещё во внешнем мире звучит Брамс. Брамса включил я. Однако вернёмся к мыслям. Мысли мои красивы или некрасивы, блестят или крутятся, танцуют и нежатся на свету, мне очень нравится мешать их, встряхивать, как встряхивают калейдоскоп, и потом наслаждаться получившимся. Например, я вспомнил, что не любил сидеть во вторых скрипках, потому что в партии вторых скрипок очень часто приходилось играть квинтовый тон аккорда, мне казалось это унизительным - после вводной прыгать на квинту, но кого волнует настроение оркестранта, а потом я вспомнил, как через несколько лет после этого я вновь почувствовал обиду за то мгновение, хоть и прошло уже достаточно много времени, а теперь я вспомнил и о своём первом чувстве, и о втором, и вместе с нынешним они образуют три ощущения об одном, я перекладываю их как в компьютерном пасьянсе (а я других и не видел, кстати), и одно просвечивает сквозь другое.

Ну вот, смотрите. Пианино моё теперь совершенно нерабочее. Вы, наверное, думали, что я так просто посмеялся над бедным настройщиком, анектодец литературный рассказал почтенной публике и забыл. А вот придите-ка ко мне домой, и попробуйте сыграть что-нибудь. Ну хоть что-нибудь. Да хоть «Клоунов» Кабалевского! Посмотрю же я на вас тогда. Половина клавиш вообще не звучит, а те, что звучат такой мерзкий плоский и бессмысленный тембр приобрели, что хочется поскорее закончить играть и убежать куда-нибудь подальше. От этого мне грустно. Раньше, если на меня накатывало что-то вроде вдохновения, то я начинал импровизировать. Теперь не могу. И мне приходится рисовать в такие моменты. Нарисовал дяденьку с чемоданом, он милый, конечно, но какой-то неустроенный. Но зато много читаю всякого мемуарного: Солженицын, Бунин, Шмелёв, Бердяев, семья ярославских священников. А вот, послушайте, как прекрасно, это из рукописного дневника предка (1899 год): «За крещение дали попу рубль, и поэтому он дал мне хорошее имя. А то иным, на кого рассердится, давал ужасные».